gluschkin

В поисках героя

Жизнь подходит к концу, а ты все кажешься себе маленьким мальчиком. Вот ты кружишься на трехколесном велосипеде по комнате, а по улице уже грохочут танки, и тебе одному не страшно. Ты не понимаешь что ты на самом краю гибели. Ты можешь через два дня очутиться на краю рва, для тебя пожалеют даже пулю, просто сбросят вниз на истекающие кровью тела. Тебя пугает не эта перспектива, о которой даже взрослые не догадываются. Ты вчера нарисовал танки на обоях и боишься, что это заметят и тебя накажут за эти рисунки. Но взрослым не до тебя. Они не хотят покидать дом и спорят, они ищут амбарные замки. Решается – жить или не жить. А бабушка бьется в истерике и не желает уезжать. Она объясняет непонятливой дочери, твоей маме, что немцы самый культурный народ, что у них самые лучшие писатели и композиторы. Вспомни только Фауста! Разве у нас смогли создать что-либо подобное. А Бах, а Бетховен! Это божественно! Тогда никто и не догадывался, что можно слушать Моцарта и заталкивать людей в душегубки. Только через много лет студентом в Ленинграде ты поймешь, что жизнь и литература очень разные вещи и впервые услышишь от умудренного годами автора романов: «Факт жизни, это еще не факт литературы» Уж какая там литература, когда во рту не было ни крошки целых два дня, и мама ночью сует тебе добытую где-то корочку, и ты не хочешь ее сразу заглотить, а хочешь подольше сосать, ощущая божественный вкус пшеничного хлеба. Вы спасены, вы выжили. Все кто сражался и выжил, исполнили свой долг. Они и ты в их числе герои жизни.

В литературе герои совсем иные. Потом в школе ты пишешь сочинения об этих героях, в литературе все эти герои изломанные лишние люди или увечные: поначалу Онегин с Печориным, потом Данко с Челкашом, и наконец - Павка Корчагин и Алексей Маресьев. Маресьев – любимый герой учительницы литературы, она лично знала его, она так трогательно рассказывает о нем, как полз он по нашему псковскому лесу и питался только ягодами. Значит, было лето – раз ягоды. А приехали в Чердынь, когда лето закончилось, и ягод не было, а значит, и питаться было нечем. Ты тогда не знал, что в Чердынь до войны ссылали Мандельштама. Имя это ты услышишь только в студенческие годы, а прочтешь его стихи о Петербурге уже совсем в другом городе, совершенно не похожем на северную столицу, в городе разрушенном и не восстановленном. Лучше всего стихи звучат среди развалин, в кирхах, где так пустынно и одиноко. Если вам нужен герой – то это Мандельштам. Гордый и слабосильный, растоптанный, но не покоренный. А в Чердыне, вернее в какой-то деревушке неподалеку, жил сосланный сюда Ворошилов и был музей не Мандельштама, а Ворошилова. В детсаду рассказывали, какой это был героический нарком. Потом ты узнаешь, что этот нарком не смог ничего сделать и трусливо прятал голову в песок. Героев не было вокруг, они погибли на страшной войне. Тех, кто рассказывал правду об этой войне, называли чудаками и психами.

И когда ты начнешь писать свои первые рассказы, тебя будут корить, - где это выкопал своих чудаков, когда же ты найдешь настоящего героя, ведь вся наша литература должна воспевать героев. Ты молча усмехаешься, не показывая вида, что не хочешь слушать всю эту нелепицу. Герои нашей литературы, уже понимаешь ты – это антигерои, они сосланы в мерзлые сибирские бараки, они лежат в психушках или в лучшем случае разместились в тюрьмах. Второй раз не создашь «Записки из мертвого дома» и «Житие протопопа Аввакума». Да ты ведь и не испытал даже тысячной доли того, что выпало им. От тебя, предназначенного на заклание и чудом уцелевшего, ждали сладкой патоки. И говорили, что нужна правда жизни. Или не знали правды жизни или притворялись. Лакированные герои перевыполняли планы и получали ордена. В жизни спивались и воровали, били смертным боем опостылевших жен, калечили своих же детей, жили в грязи и тесноте сырых землянок, зловонных бараков, склочных коммуналок. И литература стала для тебя прибежищем, страной, куда можно было ускользнуть от тупости и безнадежности окружающего мира.

Там в литературе были герои они жили своей непрекращающейся жизнью. Там скакал с бесстрашными мушкетерами д,Артаньян, там бился за честь Дон-Кихот, там завоевывал Париж Растиньяк и Гаврош стоял бесстрашно на баррикадах. Там, в литературе, мужественный Хемигуэй охотился на львов, там Три товарища готовы были жизнь отдать друг за друга. Это все была не наша литература. У нас жизнь отдавали за Родину и за Сталина, уничтожавшего с методичностью кровавого паука свой народ. И Сталин и его свора были главными героями литературы. В жизни наглые и вороватые убийцы, в книгах они представали в виде сусальных ангелов – бескорыстно жаждущих свободы и блага для всех народов. Была даже такая серия книг «Пламенные революционеры», за которые пишущим платили самые большие гонорары. Надо полагать, что сегодня эти книги выкинуты изо всех библиотек. Убийцы ставшие героями – вот главное фантастическое направление нашей литературы. Оно берет начало не с Уэльса. Ведь сам Горький организовал поездку писателей на строительство Беломорканала - и все признанные мастера пера восхваляли это строительство. Можно ли было верить такой литературе. Поэтому и стремились читать западных писателей, а самый спросовый журнал был – Иностранная литература. Обидно – конечно. А в нашей литературе, даже тогда, когда ей дали свободу, полезла такая пена, что в ней утонули все герои. Их выбрасывали за ненадобностью. Героями, как и прежде, оставались собаки, но уже не Мухтары, а верные Русланы, и по-прежнему всех покоряли Каштанка и Холстомер. Добавьте сюда еще Муху – цикотуху. Хорошая компания.

За что же нам такая участь. И в жизни – убогость, и в литературе не найдешь отдохновения. Дайте нам положительного героя, требуют работники просвещения. Как мы будем воспитывать детей, на чьих примерах воспитывать, ужели малолеткам читать Шаламова. И Шаламова – ответим. Должны быть ко всему готовы. Да, это антилитература, но что же вы хотите. Мы живем в России, третьем Риме, самой мистической и никем не открытой до конца стране. Если мы уцелели в ХХ веке, то все остальное нам уже не страшно.

А может не искать героев и не создавать их искусственно, словно детей в пробирке. Слово или вернее вязь слов, сохраненный язык – вот главные герои. И тогда три имени создают потрясающий мир слова. Бунин, Набоков, Платонов. Добавим к ним еще Юрия Казакова. И конечно наших поэтов-мучеников – целое Созвездие Серебряного века. Жив народ, пока жив его язык. И тогда героями пусть будут у нас те, кто сберег и сохранил человеческую речь.
Олег Глушкин

                                ЛИТЕРАТУРНЫЙ   ОКТЯБРЬ

      В девятый раз в нашей области во второй половине октября были проведены уже ставшие традиционными «Дни литературы». Организаторы  - министерство культуры, библиотечные системы края, писательские организации сделали все возможное, чтобы привлечь к  литературным событиям  максимум участников. Состоялись десятки встреч читателей с писателями в учебных заведениях, библиотеках, на кораблях Балтфлота.    

Был проведен областной литературный праздник «Гумилевская осень», в поселке «Победино», в школе, рядом с которой установлен памятный знак поэту, учащиеся проникновенно читали стихи выдающегося  творца серебряного века, который в Первую мировую войну героически сражался  в этих местах  и написал памятные «Записки кавалериста». Этот период его жизни подробно отражен в книге Инны Головко «Поэт и воин», книгу презентовали на встрече и подарили школьникам и библиотекам.  Гумилевский фестиваль еще раз убеждает в том, что гений даже своим недолгим пребыванием  озаряет местность  и включает ее в общую копилку исторической памяти.

   Такой же литературной Меккой стали для нас Чистые пруды -  место, где зародилась литовская литература, где ее основоположник пастор Кристионас Донелайтис создал свою бессмертную поэму «Времена года».  Автобус, который повез туда любителей поэзии, не смог вместить всех желающих.

    На карте области много мест, связанных с творчеством выдающихся поэтов и писателей. Под Прейсиш-Эйлау, ныне Багратионовск, погибли в Отечественную войну выдающийся татарский поэт  Фатых Карим и молодой талантливый поэт Борис Костров. В Тапиау, ныне Гвардейске, в победном мае сорок пятого года Александр Твардовский дописал свою поэму «Василий Теркин».  Ему был посвящен литературно-музыкальный праздник «…И на руинах Тапиау закончил книгу про бойца», проведенный в областной детской библиотеке имени А.Гайдара. Этот праздник открыл череду встреч, посвященных  предстоящему в следующем году столетию Твардовского.

   Ярким событием стала творческая встреча с кинорежиссером-документалистом Олесей Фокиной, которая показала в Калиниграде свой фильм «Ангело-почта». Печальная и очень искренняя работа посвящена дому Томашевских, здесь в семье  знаменитых филологов находили поддержку и Святослав Рихтер, и Анна Ахматова, и Александр Солженицын, и Иосиф Бродский, который вел переписку с маленькой Настей Томашевской. Письма изумительные, полные нежности и юмора, с рисунками поэта.     "Быть может, случайно написанные, мои письма принесут тебе пользу", - предсказывал маленькой Насте Иосиф Бродский. И случилось так, что слова эти стали пророческими. Настя стала инвалидом после страшного пожара. Ее мама Зоя Томашевская, монолог которой основа фильма, тщетно пытается сохранить квартиру. Спасают деньги, полученные от продажи этих писем, названных поэтом «Ангело-почта».

   Для нашей области Иосиф Бродский  знаковая фигура – ведь в свое время, побывав в Балтийске, он создал  цикл стихов о крае, вошедших в золотой фонд русской поэзии.

   На встречах в эти «Дни литературы» поэзии было отдана своя дань. Звучали стихи поэтов, отметивших в этом году свои юбилеи. В зале филармонии читали стихи Наталья Горбачева, Ирина Моргулева, Геннадий Юшко, Андрей Тозик, Анатолий Галенко. Звучали песни и романсы в исполнении народного артиста Валерия Алиева. На встречах, посвященных М.Ю. Лермонтову, читали стихи Валентина Соловьева и Алексей Дмитровский. В литературной гостиной при библиотеке имени Сергея Снегова  звучали стихи молодых поэтов, состоялась презентация книги стихов литовского поэта Собецкиса и седьмого номера международного литературного журнала «Параллели».

    В Доме офицеров писатели собрались, чтобы вспомнить о том, как создавалась писательская организация в Калининграде, этой встречей был дан старт  литературным  проектам, планируемым к реализации в следующем году, в котором исполняется ровно полвека со дня создания  писательской организации. Члены Союза российских писателей – ветераны Вячеслав Карпенко, Валентина Соловьева, Сэм Симкин и другие, участвовавшие в работе организации еще до перестройки, рассказали о времени и о себе.

    В школе №10 состоялась встреча, посвященная жизни и творчеству калининградского писателя Юрия Иванова, четырнадцать лет возглавлявшего писательскую организацию и много сделавшего для сохранения исторических памятников и создания очагов культуры в городе и области. Именно, благодаря  ему и Юрию Куранову,  писательская организация  поддержала  демократические  направления  и целиком перешла в Союз российских писателей в 1991 году. О деятельности Юрия Иванова в тот период, когда он возглавлял фонд культуры, рассказали его соратники  по фонду  Нина Перетяка, Рудольф Буруковский и Виктория Гаврилова. Школьники читали свои сочинения, посвященные любимому писателю.

    Дни литературы, как и предшествующий им фестиваль «Библиобраз», позволяет надеяться на привлечение  к чтению  жителей области  и сохранение и преумножение литературных традиций.

                                     Олег Глушкин     

Библиобраз 2009

Под таким названием прошел в Калининграде 24-27 сентября праздник книги. На двадцати двух площадках развернулось общение школьников-любителей чтения, библиотекарей, писателей. Центром фестиваля стал парк «Юность» - на сегодня самый лучший и самый европейский парк города. На открытии почетные гости фестиваля, председатель оргкомитета Людмила Путина и губернатор Георгий Боос создали картину, на которой попытались изобразить лики города. В середине картины свое место заняла раскрытая книга на кончике пера. Книге были отданы все дни фестиваля. Лучшими библиотеками были признаны библиотеки школы № 31 и лицея №23, эти библиотеки получили солидные гранты на свое развитие. Были награждены и лучшие маленькие читатели - в конкурсе ЛуЧик». Дождались своих призов и победители конкурса «Янтарное перо», проводимого городской библиотечной системой в рамках фестиваля «С книгой в ХХI век». Готовые макеты книг представили ученики гимназии №1. Две подружки первоклассницы получили приз за книгу «Почему сказки всех народов похожи». Гран-при завоевала десятиклассница Алена Носова, сочинившая сагу о приключениях дикого кота. Также в прозе первый приз получила Ксения Семак, а в номинации «Сказка» первым был Глеб Сазхаров. У поэтов первый приз получила Юлия Шкуренко. В прекрасном доме-дворце, выстроенным в парке, состоялись встречи с писателями, философами и учеными. Наряду с почетными гостями из Москвы телеведущим Александром Гордоном, академиком Виталием Костомаровым, писательницей Тамарой Крюковой и другими на всех площадках активно выступали калининградские писатели – сопредседатель Союза российских писателей Олег Глушкин, лауреаты литературных премий Игорь Белов, Валентина Соловьева и Сэм Симкин, председатель калининградского ПЕН-центра Вячеслав Карпенко, председатель Калининградской писательской организации Союза российских писателей Владимир Лебедев-Шапранов и другие. Была проведена презентация журналов «Балтика» и «Параллели», издаваемых калининградскими писателями,  а также журнала для детей «Мурр». На главной сценической площадке не смолкала музыка, выступали детские ансамбли и театры.

Задача, которую ставил фестиваль, - привлечение к чтению - получила достойную реализацию. По городу ходили трамваи, в которых раздавались и собирались книги, более семи тысяч книг было собрано и отправлено в детские дома.       

                                                          Олег Глушкин                    

                                 СТРИНДБЕРГ

В стране фиордов, из которой ты бежал, я смотрю твою бесконечную пьесу. Она лишена антрактов. Женщины, предающие нас, медленно бредут к морю. Они все хотят быть актрисами и не могут поделить роли между собой. Ведь каждая мечтает быть главной. Но вместо подмостков – каменистая земля, блеянье овец и крики некормленных детей. Пьесу играет сама жизнь. Фрекен Жюли никогда не дождется безумного короля Эрика. Они не совпали во времени. Мы тоже никогда не встретимся. Но твои тексты оживают во мне. И я протестую. Изгнание любви не лучший способ для избавления от страданий. Твое ликующее неистовство похоже на пену. Волны смывают его. Море смеется над тобой. Омывая скалистые берега, оно приносит нам твои сны.

Отуманенный бредом, ты вывозишь Швецию в Европу.

И видя беспомощность слов, рисуешь бушующее море и одинокое дерево на скале.  

                                  НЕЛЛИ ЗАКС

Из Швеции ты воззвала к миру. Сгусток обнаженной и невыносимой боли. Вырванная из нацистского ада Сельмой Лагерлёф, жизнь приравняв к смерти, ты в муках умирала ежедневно. Задыхалась в кровоточащем стихе, защищаясь от освенцимского дыма. Мертвые твои женихи растаяли в этом черном дыму. Волосами твоих подруг набивались матрасы. Только стих мог защитить от безумия. Ты сумела выплеснуть слова отчаяния за тех бессловесных, кто был обречен на другом берегу. Стокгольм сиял огнями и жил молодящейся жизнью. Это было невыносимо. Из твоего окна было видно море. Шум волн не мог заглушить предсмертные крики. Конец войны не стал концом страданий. В Париже ты увидела сияние на Сене – умершие души светились и жаждали воскрешения. Поль Целанн не поверил тебе. Потом он бросился в Сену, чтобы утопить в ней свои страдания. Твое горе было так велико, что вода не принимала его, она вскипала, и гром немел от страха. Ты предсказывала «затмение звезд» и знала, что они уже не смогут светить так ярко, как прежде. «В жилище мертвецов» ты молилась о шести миллионах. На краю сумасшествия тебя настигло признание.

                              ДОНЕЛАЙТИС

С высоты кирхи твоей вижу, как смыкаются поля и рощи и становятся нелепыми границы. У алтаря, где ты проповедовал, слушаю твои гекзаметры. Вечные как жизнь. Что перед ними все исторические битвы и коронации. Забытое прошлое. Лишь дано повторяться временам года. И земля просит посевов, и пчелы жаждут нектара, и реки манят рыбу на нерест. Скошенная трава дурманит мятой. И яблоки наливаются соком. Не ленись – это все твое окрест. С улыбкой смотрит Анна-Регине на то, как шлифуешь ты стекла и месишь глину для новых кирпичей. И тянется к небу кирха. А рядом растет дом для вдов. Ты хочешь, чтобы все были счастливы, пастор. Земные тяготы сгибают спину. Хлеб солонеет от слез. Отпевание - дань уходящему и смягчение заскорузлых сердец. Как донести до смертных людей смысл обыденной жизни? Только трудом и любовью обретается благо. В кирхе каждое слово звучит так, словно его диктует Господь. Эхо повторяет стихи. Разве ты мечтал о славе? Или хотел стать писателем? Никогда.

               СВЯТАЯ ВАЛЬПУРГА

Неизвестность расставляет свои силки. Она завораживает. Кто ты святая Вальпурга? Я зову тебя в твою ночь. Уже костры зажжены на самых высоких холмах. В низких тучах пролетают на черных козлах обнаженные ведьмы. Ты защитишь меня? Молчишь, недоступная, испытываешь меня своей полуулыбкой. Давай сохраним святость. Отстоим весну от нечисти. Хор девиц из местного университета славит тебя. Они все в капитанских фуражках. Это в твою честь. Ведь ты покровительница моряков. Ты победила шторм своей молитвой. На паруснике, который вез тебя из Бретани в далекую Италию, чтобы там основать монастыри, ты одна не испугалась волн. Ты встала на колени на исхлестанную водой палубу и молилась непрестанно. За много веков до всех нас ты создала текст, рожденный любовью к своему брату – королю Ричарду. Задолго до всех сочинителей ты написала о его паломничестве в Палестину, навеки запечатлев для нас образ храброго рыцаря. Писатели, как и моряки, имеют право на твое заступничество О, святая Вальпурга, защити моряков и писателей!.. И пишущие и путешествующие бездомны, также, как и ты. Почему же тебя хотят отобрать от нас. Твои мощи сочатся животворящей силой. Их растащили по городам Италии. Твой день в святцах – первое мая. День, открывающий на мгновение невидимую границу между силами добра и зла. В ночь перед его приходом ты одна остаешься нашей надеждой. Вальпургиева ночь – говорим мы, нас тянет к огню, к всеочищающему пламени. Мотыльки искр обдают нас. Нас манят сладострастные крики соитий. А ты не спешишь на помощь. Недвижен посох в твоих руках. Ты смотришься в зеркальце. Вечная девственница – ты остаешься пророчицей весны. Твоя неистраченная нежность сводит с ума. Хор студентов все громче славит тебя.

Услышь нас, святая Вальпурга.

                                          НИКОЛАЙ    ФЕДОРОВ

Сон, навеянный безумием разума, может сбыться. В мире, где правда выкрикнута устами юродивого, ты станешь спасителем. И мы все, послушные твоей воли, огласим шумом и радостью живого бессмертья холодные пространства Вселенной. Грядет Воскресение не единого сына Божьего, а всех сынов Божьих, уверовавших в тебя. Мир озарится великим смыслом. И ты будешь первым в сонме пророков, восставших к жизни. И тогда ты осознаешь тоску вечной жизни. В генах воспрянут предки и все их грехи падут на тебя. В тоске бесконечности виртуального мира замелькают в файлах гении и злодеи. И станет невозможным отмщение. Никто и никогда не покинет тварный мир. И когда ты запросишь смерти, спасенные тобой возвратят тебе сан юродивого.

                                           ВЛАДИМИР    НАБОКОВ

    Одинокий король, утративший свое королевство, воссоздал его из слов. На солнечных тропинках тенистых парков замелькали велосипедные спицы. Манящие девичьи тела на берегах тихих прудов. На дальних берегах. Бабочки – воплощение красоты потерянного рая – летящие над зарослями спелой и сладкой малины. Звонкий смех будущих Лолит в полыхающем кровавом сумраке спаленных поместий. Родина шахматных гениев, расстрелянных в оврагах, заросших черемухой. Приторный запах тлена, растворенный в аромате цветущих лип. Бесконечность изгнания. Чистое, как слеза ребенка, сохраненное слово.  Никогда и никем не повторенное волшебство. Ледяная бесстрастность, обжигающая душу.

                                         АНТОН ПАВЛОВИЧ

Три сестры, рвущиеся в Москву, убитая Чайка и Палата №6 - это все приходит позже. У истока же Ванька Жуков пишет письмо на деревню дедушке, виляет хвостом несчастная Каштанка и висит на стене в классе портрет ухоженного и приглаженного сорокалетнего старичка. Классик, отшлифованный школьными сочинениями. И только много позже понимаешь: измученный родней и бытом скромный человек в пенсне с бородкой, которую теперь называем его именем,  был самым скрытным из двойников. Он подавлял в себе не только гения, но и путешественника. Зачарованный степными просторами и веривший в волшебство ковыльных трав, он задыхался в стенах чуждых для него домов.  Измучил не только себя, но и любивших его женщин.  Ему надо было родиться до новой эры и бродить с посохом по  пустыне, призывая людей перестать быть животными и любить друг друга. На изломе веков он прожил слишком короткую жизнь.

3 июля на калининградском телевидении прошла программа «Позиция». Спорили о том, что важнее «бумажная книга» или тексты в сети. Участвовали в споре библиотекари, семинаристы журнала «Параллели». В качестве экспертов пригласили меня, Вячеслава Карпенко, Нину Рузову… При голосовании подавляющее число участников передачи высказались за книгу. Я тоже голосовал за книгу. Для меня жизнь без книги не представляется. Огромную библиотеку я скопил в свое время, доставая с большим трудом любимые тома. Даже если у меня нет времени раскрыть любимого автора, я ежедневно вижу перед собой полки и в поле моего зрения имена авторов. Читать в сети большие тексты не могу. Думаю, что мало кто осиливает мои романы. Я разместил почти все свои тексты в Интернете. Большую часть в библиотеке Машкова, новинки публикую в журнале «Русская жизнь», где вхожу в редколлегию. Последнее время пишу миниатюры – считаю, что это самый удобный текст для прочтения в сети. Литература одного окна. Полагаю, что будущее за Интернетом. Уже сегодня я не могу обходиться без компьютера. Естественно, как инструмент быстрого печатания и легкой правки, и  может быть еще важнее справочный аппарат.  В свое время, когда Гуттенберг изобрел систем книгопечатания, его хулили создатели рукописных книг, как можно, говорили они, столь бездуховно механически воспроизводить текст, ведь каждая буква должна быть выписана с любовью. Сейчас выступаем против сети, в будущем создадут компьютерные книги – удобные для чтения, да чего только не создадут в будущем. А пока я снимаю с полки любимый том, открываю и погружаюсь в мир автора, не спеша, возвращаясь к уже прочитанному тексту, осмысливая прочитанное.

Передачу повторят 10 июля.  

                               СЛОВА, СЛОВА, СЛОВА…

Хожу вдоль берега моря и разбрасываю слова. Зачем дарить их бумаге. Зачем сохранять в компьютере. Слова скрывают мысли. Заволакивающие книжные миры, созданные словами, размягчают разум. Я словно библейский Онан, не желающий дарить семя нелюбимому лону, орошаю словами побережье чужого города. Мои слова теперь по утрам тают вместе с росой, извлеченные солнцем из травы. Мои слова проглатывает набежавший прибой и, откатываясь на глубины, перемешивает их с соленой пеной и криками чаек. Мои слова засыпает песком пляжей. Мои слова стонут под башмаками на тропинках, ведущих к высокому обрыву. Топчите их, плотнее вбивайте в землю. Теперь–то я уверен – никто не станет выискивать, читать и переводить эти слова. Не соединенные друг с другом они лишены хитроумного смысла. Они просто повторяют название деревьев, ягод и рыб, они повторяют имена друзей, унесенных потоком времени.

 

                                       ИОНЫ

    Мы так долго скитались по морям, что выцвели на переборках кают фотографии любимых. Все свои сны рассказав друг другу, мы превратились в одно существо. Очередная волна возносит нас вверх, и словно решив, что мы не достойны неба, низвергает в пучину. Но и воды не принимают нас. Мы забыли имя своего судна. Соль выела буквы на борту. Ветер истрепал все флаги. Мы пропахли рыбой и аммиаком и отрастили бороды, как у древних пророков. Ни один порт не даст добро на нашу стоянку у причала. Иона – наше имя. Мы не желаем идти в библейскую Ниневию и призывать к очищению от грехов. Нас не пугает чрево кита. Возможно, он давно проглотил нас. И восходы, и закаты выдуманы нами. А визг лебедок и тралы, переполненные рыбой и вползающие по слипу – всего лишь въевшиеся в память повторы. Трюмы наши забиты доверху. Лишь мукомолка – рыбий крематорий продолжает изрыгать приторный дым. Посыплем головы теплой рыбьей мукой и раздерем свои истлевшие от пота одежды. Не будем искать виновных, чтобы выбросить за борт, мы все – ионы. Мы, не возвратившиеся в срок, обрекаем на блуд своих жен. Они устали стоять на причалах с высохшими цветами в руках. Утрачен счет дням. Страна, где находится порт приписки, сменила название под надоевшие такты Лебединого озера. Она обрела свободу, которую мы искали в морях. Сумеем ли мы поведать о том, какие ветры рождает свободная стихия. Мы давно разучились говорить и объясняемся жестами. Да и жестов нам много не надо. Ведь мы одно существо. И не можем различить – кто же у нас капитан. Ведь только он знает путь в Ниневию.

                                           О З А Р Е Н И Я

Озарения приходят к человеку в полудреме ранним утром. Иногда он не успевает их удержать. Обиженные озарения покидают дом. Тяжело уходить зимой. На дорогах гололед. У стариков кости после перелома не срастаются. Большинство озарений молоды и не боятся гололеда. Они как вспышка молнии. В темноте они светятся. И за ними начинается погоня. Нельзя выделяться из толпы. Такое не прощается. Все молча идут к проходной завода, и никто не собирается светиться. И тогда озарения тоже перестают светиться и находят тихий уголок на вещевом складе и там засыпают. Спящее озарение никого не тревожит. И никто их не трогает. А утром они, наскоро умывшись, перелезают через высокий забор, заводской охранник их не видит, потому что озарения не видимы. Они доезжают без билета на втором троллейбусе до кафе “Москва”. Там сижу я, угрюмый и печальный и красный, словно пролетарское знамя. Меня невозможно не заметить, потому что в кафе в такую рань никто больше не сидит. Я их не вижу. Но вдруг чувствую, как голова становится почти воздушной, в ней поселяется немыслимый простор и яркий свет, идущий от нее, образует нимб. Официантки, которым нечего делать, удивленно смотрят на меня. Они думают, что я святой. И не хотят брать у меня деньги за те двести грамм коньяка, которые в это холодное утро согрели меня. Они зовут директора, чтобы и он порадовался вместе с ними. Директор, почесывая пейсы, изображает из себя Станиславского. Не верю, говорит он. Тоже мне святой. Что это у тебя?   Я улыбаюсь – а вы не догадались: это озарения! Впрочем, мне не до разговоров, я должен удержать у себя озарение...

                                                     О Т З В У К И

 Все новости начинаются так: из-за штормовых ветров и снегопада сообщение с островом прекращено. В плотной темноте услышишь удар колокола, значит ты не один в сердцевине морей. Лишенный газет и телевидения ты вновь и вновь пролистываешь книгу своей жизни. Непонятно, что связывает тебя с людьми. И если наладят сообщение, и полетят самолеты, и пойдут паромы, они не для тебя. Все последние дни, даже годы ты живешь в ожидании чего-то. Вот все обустроится, вот прекратится ветер и придет вдохновение. И слова польются из тебя и это не будут слова-пустышки, за каждым будет стоять свой образ. Ты будешь выкрикивать эти слова на берегу успокоившегося моря. Ты будешь Адамом, дающим имена всему сущему на земле. Создатель первого словаря. К тебе придет будущая Ева и скажет: назови меня ветром. И Лилит – ее вечная соперница захочет быть солнышком. Плодитесь, размножайтесь, - какая сладкая заповедь. Она помогает исключать слова, заменив их всхлипами. В них все будущие симфонии мира. Музыка всегда была и будет превыше слова. Ты требуешь посадить тебя в кресло соборного органиста. Сверху видны кружки лысин. Трубы органа сияют, как зимние луны. Такой же орган есть и в твоем городе – гордость собора. И здесь и там сейчас зазвучит один и тот же Реквием. Но здесь звуки его сливаются с шумом волн. А там – все остается под сводами собора. Звук ищет выхода. Мелко подрагивают стены, напоминая о недавнем землетрясении. В электронной почте сообщение: взлелеянная тобой не поднимает трубку. Ты должен звать ее, взойдя на самую высокую гору острова. Твой крик пронесется над Балтикой и ухоженными землями немцев, его услышат голосистые итальянцы. И только та, которой предназначен зов, ничего не почувствует. И тогда в тебе, с каждым мигом все нарастая, зазвучит мелодия. Музыка прорвется там, где не было дороги слову.

     В далекой и пустынной стране предков две девицы вдруг замрут на месте и каждая почувствует приток крови и необычайное волнение.

                                 ПИЛИГРИМ

Только в чужой стране можно остро почувствовать, как ты одинок в этом мире. Незнание языка делает тебя глухонемым. Толпа обтекает тебя, ничего не требуя и не спрашивая ни о чем. Ночной Берлин невозможно отличить от ночного Амстердама. Ты становишься невидимым в слишком ярких огнях реклам и уличных фонарей. Наступает тот высший предел света, когда, попав в луч прожектора, ты исчезаешь, как мотылек, залетевший на огонек свечи. Испытай еще раз одиночество пилигрима. Ты нужен только проституткам, но и они понимают, что тебе нечем заплатить за любовь. Ты долго не можешь выбраться из метро, подземный мир грязен и неуютен, он лишен ампирной роскоши московских станций. В его закутках прячутся отверженные, греются бездомные, снуют сутенеры. Они видят в тебе чужака. И пытаются выпроводить наверх. Туда, где поезда подземки повисают над городом. Сверху площади города кажутся пылающими озерами. Осторожно – двери открываются. Возможно, завсегдатаям подземки выданы парашюты. Ты один вывалишься в пространство, заполненное липучей темнотой, и притягивающий огонь площадей станет той светящейся точкой в конце туннеля, которую дано увидеть каждому, завершающему свой путь. Душа, как бабочка из кокона, сумеет вовремя отделиться, и полетит в небе над Берлином, как известный актер в самом известном фильме. Разве ты не видел фильм «Небо над Берлином»? Не удивляйтесь, не видел – я сейчас сам внутри этого фильма. В предрождественские дни, когда все готовятся к гостевым визитам, мне некуда идти. В многочисленных витринах, в огне электрических свечей выставлены новогодние дары. Волхвы склоняются над золотистыми колыбелями. Они ведь тоже были пилигримами. И если бы не Вифлеемская звезда, чтобы они делали со своими дарами? В чужой стране, на караванных путях, где кости незадачливых путников становятся белее бумаги. Верблюды, лишенные ездоков, хрипло трубят о свободе. Они тоже пилигримы. Торговцы, изгнанные из храма напрасно пытаются их приручить. На Александрплатц за длинными столами, словно в президиуме, уселись торговцы орденами. В рождественские вечера хорошо получать не только подарки, но и ордена. Все обойденные в прошлой жизни, все незаслуженно забытые смогут прикрутить к лацканам своих пиджаков кресты и звезды за особые отличия. Их героизм заключен в том, что они выжили. Пилигримы, вытащившие счастливый жребий, сидят в уютных кафе за столиками среди искусственных елок, сверкающих серебряной мишурой. Отблески елочных игрушек отражаются в чужих орденах. Пилигриму не нужны награды. Все награды он готов променять на право взойти на борт парусной шхуны и отправиться в неизведанные края. Попутный ветер и не слишком волнистое море – это ли не лучшая из наград. Парусник, лишенный рокота двигателей, убаюканный пространством, не есть ли модель земного рая. Вместо парусника тебе предлагают такси. Не отказывайся. Осталось всего два часа - и стрелки сойдутся на двенадцати. Шофер удивлен. Но ты не можешь объяснить ему, что у тебя нет ни одного адреса. Даже блудный сын знает, где расположен отцовский дом. Пилигрим не носит в кармане записной книжки. Он хочет вырваться из ночного города. Наконец-то поезд метро привозит его на конечную станцию. Он покидает пустой вагон. Станция тоже пуста. Он кричит – от испуга или от радости – никому не дано понять от чего. Да и никого нет вокруг. Лишь летучая мышь бьется под каменными сводами, испуская недоступные человеческому уху ультразвуковые вопли. У входа в туннель паук свил свою паутину. Концентрические круги вырывает из темноты прожектор, вылетающего из тьмы поезда. Счастливый паук ничего не слышит. Глухота паучья – лучшее спасение от страха. Ты тоже ничего не слышишь. Там, наверху, оркестры играют венские вальсы, гвардейцы почетного караула стучат прикладами ружей, звон бокалов перекрывают тирольские песни, в твоей далекой стране бьют куранты. Ты ничего этого не слышишь. Так начинается еще один год  и хронофаг, поедающий время, уже готов заглотить его, как удав кролика, чтобы потом долго переваривать в зловонном нутре безымянных дней. И только пилигрим не подвластен времени. Он ступает на палубу океанского лайнера и с состраданием смотрит на тех, кто прикован к земле.

                                    Песочные часы

Я ощущаю, как во мне переливаются песочные часы. Бесконечность неба втягивается в глубины вод. Песок медленно льется в узкую воронку. Не сыпется, а именно льется. Каскады преображают ручьи. Вода с тихим шелестом ниспадает к корням деревьев. Лианы оплели вековые дубы. Кольца на срезах хранят застывшее время. В суровом ботаническом саду на берегу моря нежным розовым огнем вспыхнул миндаль. Японская магнолия засыпает траву хлопьями белых лепестков. В щели между стенками домов и булыжной мостовой вырываются красные тюльпаны. В каждом дворике на крохотном зеленом пространстве умещаются столик и кресла. Жизнь, сжатая камнем. Груды гальки вместо песка вдоль полосы прибоя. Камни, отшлифованные волнами, нежны и гладки. Время замерло в них. Разрушенные арки превратились в знаки вопросов. Радость сущего в его бесконечности… Песок в часах заканчивается. Но все остается. И переливы моря, и перезвоны колоколов, и цветущие сады. Можно конечно перевернуть песочные часы и снова начать отсчет. Но это не в твоей власти.

 

                                     ДВОЙНИКИ   КАНТА

Если внимательно присмотреться, в городе обнаружится много людей, похожих на Канта. Правда, они почти все выше ростом. Но такие же голубоглазые и элегантные. И также утром прогуливаются по берегам Нижнего озера, бывшего Замкового пруда, и даже проходят дальше к старому форту, не подозревая, что бредут по философской тропе. Есть среди двойников Канта и профессора. Один из них – ну просто копия. Одинакового роста со «всесокрушающим кенигсбергским Сократом». Умеет также,  как Кант, все запутать. Из простого сделать сложное. И заставить сомневаться даже в самых избитых истинах. И правильно делает – тот, кто не сомневается, ничего не откроет и проживет на Земле без пользы.

Все двойники Канта хотят долго жить. Поэтому – соблюдают диету, не курят и не пьют. Свидетельства современников Канта о том, что философ зачастую в подпитии не мог найти своего дома, считают выдумкой. Забывают, что настоящий философ и в трезвом состоянии может заблудиться в городских улицах. У Канта были ориентиры – кирхи и Замок, впусти его сегодня в город, он даже не поймет, где находится. Мысли его, дух его витают над стандартными коробками домов и консервными банками супермаркетов. К концу жизни философ почти высох, дунь на такого, и он полетит, как ангелочек. Он, возможно, и был ангелом. Избегал женщин. Выгнал своего верного слугу отставного солдата Мартина Лампе, когда узнал, что бедолага захотел жениться. Тот появился утром в новом желтом халате, вместо обычного белого с красным воротником. Философ не любил таких резких перемен. Спросил своим тихим, но строгим голосом, что это за императив такой. Женюсь, признался Лампе. И на этом его сытая жизнь закончилась. Выгнал его великий философ. Сейчас создано в нашем городе общество по защите Лампе. Мол, как можно было лишать ветерана службы! Пора восстановить справедливость… А разве был Кант несправедлив? И надо ли Лампе защищать? Ведь благородный философ завещал прусскому солдату немалую сумму. И не исключено, что Лампе получил свою пожизненную пенсию – четыреста гульденов в месяц. В наше время и офицеры такой пенсион не имеют, не то что простые солдаты.

У нас и профессора столько не получают. Вынуждены выращивать морковь на своих садовых участках. Морковь необходима для улучшения работы мозговых извилин. Кант это нам открыл. Морковь в нашем рационе должна быть всегда. А вот обедать так, как обедал философ – по четыре часа тратя на прием пищи и умные разговоры, улучшающие пищеварение, мы позволить себе не можем. У нас не обеды, а ужины с бобовым королем. Собираются двойники Канта в гостинице, названной в память о старинном университете «Альбертиной», пьют глинтвейн и едят пироги, набивают живот тестом в вечерние часы, а потом ворочаются в своих постелях до самого утра. В одном из кусков пирога запечен боб – серебряный боб, о который можно сломать зуб, но который дает право на следующем поедании пирога высказывать свои четкие суждения о сочинениях великого философа, которые он сам, вероятно, не всегда понимал.

        Ему всегда мешали сочинять ясные и всем понятные трактаты. То он жил в доме, окна которого выходили на реку, и все время слышались нецензурные крики грузчиков и шум пароходов, которые гудели, проходя мимо его дома, приветствовали философа. Думали капитаны, что делают ему приятное, а на самом деле сбивали его мысли. Переменил квартиру, опять неудачно, соседский петух горланил под окнами с утра и до самого вечера. Кант предлагал любые деньги, чтобы зарезали петуха. Глупый бюргер – владелец дома, уперся рогом, словно тупой козел. К нему депутаты из магистрата ходили – уговаривали, бесполезно. Сегодня никто и фамилии этого бюргера не упомнит, а зарежь он петуха, многие бы его прославили. Снимать квартиру – последнее дело. Философ купил двухэтажный дом, на Принцессенштрассе, возле самого Королевского замка, в тихой улочке, утопавшей в садах, и при доме был свой приличный садик. Такое место в наши дни не всякий олигарх сможет купить. И опять не повезло. Тюрьма была напротив дома, и по утрам там заключенные пели молитвы, да еще окна открывали, чтобы Бог лучше слышал. Пришлось ходить в магистрат, толкаться в чиновничьи кабинеты, пока не вышел указ тюремному начальству – закрывать окна при песнопениях. Как говорится, нам бы его заботы.

   Например, профессор, его двойник, живет напротив парка культуры. Раньше здесь во времена Канта было кладбище, и вероятно, философы в поисках тишины селились в окрестных домах, а теперь – попробуй, сочини что-нибудь под звуки духовых оркестров и визг детворы, резвящейся на качелях. Приходится закрывать наглухо окна, но это мало помогает. К тому же в парке на скамейках сидят шахматисты и день и ночь двигают по черно-белым полям деревянные фигурки. Это так заманчиво. Играют на деньги. Если бы Кант играл в шахматы, то число его сочинений было бы не столь велико. Но зато было бы все понятно, ведь шахматы оттачивают мысль, «шахматы, они вождям полезны», как сказал пролетарский поэт. И все же жизнь – это не развлечение. И как говаривал Кант: «Смысл жизни не в том, чтобы удовлетворять свои желания, а в том, чтобы иметь их».

    Вот мы имеем свои желания. Пожелал профессор – двойник Канта иметь огород, выделили ему шесть соток, огородил он поле, вырыл колодец, посадил яблони, вот думал, сделаю беседку, поставлю столик и сочиню трактаты не хуже кантовских. Тишина-то вокруг какая – божественная! Ан нет – одно дело желать, а другое осуществлять. Поставили рядом некое сооружение, оказавшееся нефтяной вышкой и такой вонью и грохотом все вокруг наполнили, что комната в доме у парка раем показалась.

   Еще более странной может показаться вам судьба одного доцента, ставшего двойником Канта вполне осознанно. Был это веселый молодой доцент. Преподавал в прошлом веке марксизм. Все казалось ему предельно ясным. Занимался он спортом. Имел первый разряд по скалолазанью, даже чемпионом был в этом оригинальном виде спорта, но на беду свою увлекся рисованьем. Стал рисовать портреты Канта. И все время изображал великого философа маленьким морщинистым старичком. То нарисует как Кант во время обеда за столом дремлет, то представит его за кафедрой в три погибели согнувшегося, чтобы прочитать заготовленные заранее неопровержимые выводы, то еще хуже Канта голубой краской живописует – сонного, с закрытыми глазами вроде как мертвеца. И так рисовал этот доцент лет десять и даже выставку кантовских портретов сделал в художественной галерее. И звание заслуженного получил. И все восхищались – мол, какое виденье, какая прозорливость. И стали замечать – доцент усыхать стал. Все тоньше и меньше становится. Облысел, пришлось ему парик носить. И настолько он стал похож на Канта, что теперь ставит перед собой зеркало и рисует, хочет свой автопортрет создать, как и все великие художники, а получается Кант. И не марксизм, естественно, он теперь преподает, а критику чистого разума, которую, кстати, сам ни разу не удосужился прочесть до конца.

   Другой профессор утверждал, что прочел все труды Канта, и все в них понял, он даже имя себе хотел взять второе – Иммануил, вроде, как Гофман, который так обожал Моцарта, что стал зваться Амадеем. Так вот этот профессор тоже искал тишины. А напротив его дома на затеяли сверхсупермаркет строить. И вот этот кантовед собрал народ и встал грудью на защиту зеленого пространства. Землю он отстоял, но после этого перестал понимать многие трактаты Канта, где говорилось о разумности всего сущего.

   И понять нашего профессора можно! Уж какая тут разумность. Доживи великий Кант до двадцатого века и узнай эту разумность, у него бы волосы на парике дыбом встали. Рвы с убитыми и газовые камеры – вот и весь «практический разум». Да еще с пьедестала памятник сняли и так зарыли, что потом и не отыскать было. Пришлось новый отливать.

    И все-таки жизнь продолжается, по утрам бегут трусцой вдоль берега озера, жаждущие прожить как можно дольше, степенно бредут двойники Канта, выгуливают собак их жены, а дети залезают на пьедестал памятника великому философу и задорно хохочут. 
                                         Олег Глушкин (журнал "Параллели" №5)

                                                Колонка  главного редактора

                                              ВИРУС   НЕ-ЧТЕНИЯ

      В своей нобелевской лекции Иосиф Бродский говорил о преступлениях против литературы. Самым тяжким он считал «пренебрежение книгами, их не-чтение». За это преступление, по его словам, человек расплачивается всей своей жизнью, а нация – своей историей. Казалось в тот год, когда он произносил эту речь, о чем это беспокоится поэт? Страна наша считалась самой читающей страной в мире. Мы готовы были ночь простоять в очереди у дверей книжного магазина, чтобы купить заветный том.  Книга возвращала нам утерянные свободы, книга учила жизни и сохранению себя как личности в тоталитарном обществе. Никакие аресты и психушки не могли остановить нашу любовь к запрещенным книгам. Для получения книги совершались необычайные поступки, книги Солженицына с большим риском привозились из далеких рейсов, тексты тайком перепечатывались. Один мой друг только потому женился, что его избранница обладала двухтомником Мандельштама, изданным за океаном.  

А когда пришла гласность, когда были сняты цензурные цепи, был такой всплеск книгоизданий, который вряд ли знает мировая история культуры. Журналы достигли небывалых миллионных тиражей. Страна открывала для себя Платонова и Булгакова, Шаламова и Гроссмана. Одновременно с этим взлетом происходили и другие события.  «Прихватизация» все больше делила общество на богатых и бедных. Книги отходили на второй план. Новоявленные капиталисты, переставшие читать книги, стали усиленно обогащаться, нищим было не до чтения. Рынок вызвал приток развлекательного гламурного чтива. Видеоряд стал прочно вытеснять книгу. Экран разжевывал тексты и делал их упрощенными. Если при чтении надо было думать и становиться соавтором, то теперь можно было бездумно смотреть и развлекаться. Люди, завладевшие недрами, становились миллионерами, книга для них превращалась в предмет роскоши, порой эта книга вовсе не раскрывалась. Распространилось издание книг за свой счет.   Несметное количество наименований, зовущие обложки, но при этом мизерные тиражи и сомнительные тексты. Круг читателей сузился. Если раньше талантливый роман, проскочивший цензуру, был у всех на слуху, о нем спорили, говорили, то теперь многие заслуживающие внимания книги почти не замечаются обществом. Писатели перестали быть пророками, их заменили телеведущие.

    Постепенно в обществе стали меняться знаки отношения к жизни. Поколение, воспитанное книгами, те, для кого роскошь считалась моветоном, сменилось иными людьми, для которых жизнь «рублевки» стала заманчивым идеалом. Стремление к роскоши стало считаться нормой. О том можно ли жить в этой роскоши, когда большая часть населения едва сводит концы с концами, власть и деньги предержащие перестали задумываться. Потеря нравственности, рожденная не-чтением, стала одной из причин постигшего нас кризиса. Люди видеоряда, «жирные банковские коты», делающие деньги из воздуха, для которых честь и совесть стали атавизмами, привели общество на край пропасти.

   Не знаю и не могу предсказать, когда выправится экономическая ситуация, но думаю, она зависит не только от цены барреля нефти и курса доллара. Она зависит и от того, вернем ли мы народ к вдумчивому чтению. Сумеем ли победить опасный вирус не-чтения.

                                   Олег Глушкин